Неточные совпадения
— Перевешать всю жидову! — раздалось из толпы. — Пусть же не шьют из поповских риз юбок своим жидовкам! Пусть же не ставят значков
на святых
пасхах! Перетопить их всех, поганцев, в Днепре!
— Врет он, паны-браты, не может быть того, чтобы нечистый жид клал значок
на святой
пасхе!
— И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою
на святой
пасхе, то и святить
пасхи нельзя.
Ужас! Она не додумалась до конца, а торопливо оделась, наняла извозчика и поехала к мужниной родне, не в
Пасху и Рождество,
на семейный обед, а утром рано, с заботой, с необычайной речью и вопросом, что делать, и взять у них денег.
— Вот, Бог даст, доживем до
Пасхи, так поцелуемся, — сказала она, не удивляясь, не смущаясь, не робея, а стоя прямо и неподвижно, как лошадь,
на которую надевают хомут. Он слегка поцеловал ее в шею.
— Рг. prince M. Michel, [Князь М. Мишель (фр.).] — говорил Волков, — а фамилия Тюменев не уписалась; это он мне в
Пасху подарил, вместо яичка. Но прощайте, au revoir. Мне еще в десять мест. — Боже мой, что это за веселье
на свете!
На нем и яйца красные,
И
пасха, и кулич!
— Все вы — злые! — воскликнула Люба Сомова. — А мне эти люди нравятся; они — точно повара
на кухне перед большим праздником —
пасхой или рождеством.
Этому чиновнику посылают еще сто рублей деньгами к
Пасхе, столько-то раздать у себя в деревне старым слугам, живущим
на пенсии, а их много, да мужичкам, которые то ноги отморозили, ездивши по дрова, то обгорели, суша хлеб в овине, кого в дугу согнуло от какой-то лихой болести, так что спины не разогнет, у другого темная вода закрыла глаза.
Сегодня 11-е апреля —
Пасха; была служба как следует: собрались к обедне со всех трех судов; потом разгавливались. Выписали яиц из Нагасаки, выкрасили и христосовались.
На столе появились окорока, ростбифы, куличи — праздник как праздник, точно
на берегу!
На другой день стало потише, но все еще качало, так что в Страстную среду не могло быть службы в нашей церкви. Остальные дни Страстной недели и утро первого дня
Пасхи прошли покойно. Замечательно, что в этот день мы были
на меридиане Петербурга.
Но что сие сравнительно с вами, великий отче, — ободрившись, прибавил монашек, — ибо и круглый год, даже и во Святую
Пасху, лишь хлебом с водою питаетесь, и что у нас хлеба
на два дня, то у вас
на всю седмицу идет.
Скончался же
на третьей неделе после
Пасхи, в памяти, и хотя и говорить уже перестал, но не изменился до самого последнего своего часа: смотрит радостно, в очах веселье, взглядами нас ищет, улыбается нам, нас зовет.
Нехлюдов с тетушками и прислугой, не переставая поглядывать
на Катюшу, которая стояла у двери и приносила кадила, отстоял эту заутреню, похристосовался с священником и тетушками и хотел уже итти спать, как услыхал в коридоре сборы Матрены Павловны, старой горничной Марьи Ивановны, вместе с Катюшей в церковь, чтобы святить куличи и
пасхи. «Поеду и я», подумал он.
Для нее блестело золото иконостаса и горели все свечи
на паникадиле и в подсвечниках, для нее были эти радостные напевы: «
Пасха Господня, радуйтесь, людие».
А какие там типы были! Я знал одного из них. Он брал у хозяина отпуск и уходил
на Масленицу и
Пасху в балаганы
на Девичьем поле в деды-зазывалы. Ему было под сорок, жил он с мальчиков у одного хозяина. Звали его Ефим Макариевич. Не Макарыч, а из почтения — Макариевич.
Испокон веков был обычай
на большие праздники — Рождество, Крещение,
Пасху, Масленицу, а также в «дни поминовения усопших», в «родительские субботы» — посылать в тюрьмы подаяние арестованным, или, как говорили тогда, «несчастненьким».
Каждый год отец мой приказывал мне говеть. Я побаивался исповеди, и вообще церковная mise en scene [постановка (фр.).] поражала меня и пугала; с истинным страхом подходил я к причастию; но религиозным чувством я этого не назову, это был тот страх, который наводит все непонятное, таинственное, особенно когда ему придают серьезную торжественность; так действует ворожба, заговаривание. Разговевшись после заутрени
на святой неделе и объевшись красных яиц,
пасхи и кулича, я целый год больше не думал о религии.
— Все-таки теперь уж не бьют так, как бивали! Ну, в зубы ударит, в ухо, за косы минуту потреплет, а ведь раньше-то часами истязали! Меня дедушка однова бил
на первый день
Пасхи от обедни до вечера. Побьет — устанет, а отдохнув — опять. И вожжами и всяко.
Давно ли, кажется,
Пасха была, давно ли у меня пьяницы работные избы спалили, и вот уже и Макарьевская
на дворе.
Пришла
Пасха, и наемный люд, что работал у него
на прядильнях и рубил суда, получив расчет в Великий четверг, разошелся
на праздник по своим деревням; остались лишь трое, родом дальние;
на короткую побывку не с руки было им идти.
И снова
на день
Пасхи пришли они с севера к подножью горы Араратской, но и тогда не было ничего особенного.
— Да вы бы к Лещовым отписали, у них по всем скитам есть знакомство, — ответила Дарья Сергевна. — Они мигом бы весточкой дохнули
на Керженец. Теперь четверта неделя, к Вербному воскресенью и старочка, и белицы были бы здесь. Нынче же
Пасха ранняя, Благовещенье
на Страстной придется, реки пропустят. Разойдутся не раньше мироносицкой.
Тут, батюшка Марко Данилыч, и не с таким здоровьем, как матушкино, до смертного часа недолго, а она ведь у нас
на Пасхе-то все едино, что из мертвых восстала…
На улице точно праздник
пасха:, все окна ярко освещены, веселая музыка скрипок и роялей доносится сквозь стекла, беспрерывно подъезжают и уезжают извозчики.
В часовне иконы и лампады как жар горят, все выметено, прибрано, вычищено, скамьи коврами накрыты,
на длинном столе, крытом камчатною скатертью, стоят фарфоровые блюда с красными яйцами, с белоснежною
пасхой и пышными куличами; весь пол моленной густо усыпан можжевельником…
Весной ли, бывало, как девки за околицей зачнут хороводы водить да песни играть, по осени ль как
на супрядках они собираются, о
Пасхе ли
на качелях, о Святках ли
на игрищах, о Масленой
на ледяных горах, что ставились ребятами по крутым спускам, прямо над прорубями, — Карп Алексеич тут как тут…
— Что ж рассказать-то? Старость, дряхлость пришла, стало не под силу в пустыне жить. К нам в обитель пришел, пятнадцать зим у нас пребывал.
На летнее время, с
Пасхи до Покрова, иной год и до Казанской, в леса удалялся, а где там подвизался, никто не ведал. Безмолвие
на себя возложил, в последние десять лет никто от него слова не слыхивал. И
на правиле стоя в молчании, когда молился, губами даже не шевелил.
«Бог знает, буду ль жива я до Пасхи-то, — отвечала старица
на просьбы Фленушки и племянниц, — а без того не хочу помереть, чтобы Фленушка мне глаз не закрыла».
Как малое дитя, радовалась Фекла Абрамовна, что и кулич-то ее стряпни удался к светлому празднику, и пасха-то вышла сладкая да рассыпчатая, и яйца-то
на славу окрасились.
Вдруг по всему дому звон раздался. Давно ль не умел Алексей сладить со звонком
на крыльце у Колышкина, а теперь сам приделал звонки к подъезду «благоприобретенного» дома и каждый раз звонил так усердно, как разве только деревенски ребятишки звонят о
Пасхе на сельских колокольнях.
Маслом надо да сметаной раздобыться, благо
Пасха была поздняя — грибы наперед Всех Святых уродились [С воскресенья Всех Святых начинается Петров пост.], значит, не грешно первачков
на новинку и скоромных поесть.
Артелями в лесах больше работают: человек по десяти, по двенадцати и больше.
На сплав рубить рядят лесников высковские промышленники, разделяют им
на Покров задатки, а расчет дают перед
Пасхой либо по сплаве плотов. Тут не без обману бывает: во всяком деле толстосум сумеет прижать бедного мужика, но промеж себя в артели у лесников всякое дело ведется начистоту… Зато уж чужой человек к артели в лапы не попадайся: не помилует, оберет как липочку и в грех того не поставит.
А теперь, при́дя о
Пасхе к отцу
на побывку, ровно иночество
на себя наложил: от игры, от веселья сторонится, хмурый ходит да думчивый.
Гостила у нас
на святой
Пасхе старица Милитина из ваших местов, из Фундрикова скита, а сама родом она валдайская.
— Прибыли мы к кордону
на самый канун Лазарева воскресенья.
Пасха в том году была ранняя, а по тем местам еще
на середокрестной рéки прошли,
на пятой травка по полям зеленела. Из Москвы поехали — мороз был прежестокий, метель, вьюга, а недели через полторы, как добрались до кордона, весна там давно началась…
К
Пасхе Манефа воротилась в Комаров с дорогой гостьей. Марье Гавриловне скитское житье приятным показалось. И немудрено: все ей угождали, все старались предупредить малейшее ее желанье. Не привыкшая к свободной жизни, она отдыхала душой. Летом купила в соседнем городке
на своз деревянный дом, поставила его
на обительском месте, убрала, разукрасила и по первому зимнему пути перевезла из Москвы в Комаров все свое имущество.
Кто ризы
на иконах золотил, кто ослопные свечи к каждой
Пасхе, к каждому Рождеству перед местными образами ставил, кто сирот и странников в часовенной богадельне всем удоволить старался?..
Свадьбу сыграли. Перед тем Макар Тихоныч послал сына в Урюпинскую
на ярмарку, Маша так и не свиделась с ним. Старый приказчик, приставленный Масляниковым к сыну, с Урюпинской повез его в Тифлис, оттоль
на Крещенскую в Харьков, из Харькова в Ирбит, из Ирбита в Симбирск
на Сборную. Так дело и протянулось до
Пасхи.
На возвратном пути Евграф Макарыч где-то захворал и помер. Болтали, будто руки
на себя наложил, болтали, что опился с горя. Бог его знает, как
на самом деле было.
Немало думал он про его слова, сказанные накануне Светлого воскресения и еще раз, как, отпраздновав
Пасху с родителями, в Осиповку
на Радуницу он воротился…
Цесаревич приехал
на праздник
Пасхи в Петербург. Весь двор заметил, что никогда оба брата не были так тесно связаны между собою: они почти не расставались и часто вели долгие беседы у императрицы-матери.
Посидела Аннушка, потужила и ушла с тем же, с чем пришла. А Наташка долго ее провожала глазами: откуда только что берет Аннушка — одета чисто, сама здоровая,
на шее разные бусы, и по праздникам в кофтах щеголяет. К
пасхе шерстяное платье справила: то-то беспутная голова! Хорошо ей, солдатке! Позавидовала Наташка, как живут солдатки, да устыдилась.
После
Пасхи типографию у них отняли за долги, и газета стала печататься в типографии И.И. Смирнова,
на Маросейке, в доме Хвощинской.
На рубль я купила себе кулич,
пасху, яичек и разговелась.
О
пасхе каждым прихожанином уделяется ему
на заутрени, при христосованье, несколько яиц; при освящении
пасх (вместо которых употребляются ватрушки) тоже вырезывается кусок.
Не менее мудро поступает он и с гостями во время пирований, которые приходятся
на большие праздники, как рождество,
пасха или престольные, и
на такие семейные торжества, как свадьба, крестины, именины хозяйки и хозяина. Он прямо подносит приходящему гостю большой стакан водки, чтобы он сразу захмелел.
Вот — о Дне Единогласия, об этом великом дне. Я всегда любил его — с детских лет. Мне кажется, для нас — это нечто вроде того, что для древних была их «
Пасха». Помню, накануне, бывало, составишь себе такой часовой календарик — с торжеством вычеркиваешь по одному часу: одним часом ближе,
на один час меньше ждать… Будь я уверен, что никто не увидит, — честное слово, я бы и нынче всюду носил с собой такой календарик и следил по нему, сколько еще осталось до завтра, когда я увижу — хоть издали…
— Калошев мне не надо краденых, я не барин, калошей не ношу. Это я пошутил только… А за простоту твою, когда
Пасха придет, я те
на колокольню пущу, звонить будешь, город поглядишь…
Ярко светит солнце, белыми птицами плывут в небе облака, мы идем по мосткам через Волгу, гудит, вздувается лед, хлюпает вода под тесинами мостков,
на мясисто-красном соборе ярмарки горят золотые кресты. Встретилась широкорожая баба с охапкой атласных веток вербы в руках — весна идет, скоро
Пасха!